Culture and art

Культура и искусство

Гентский алтарь

Гентский алтарь

Ян ван Эйк. Поклонение агнцу. Гентский алтарь, центральная внутренняя сцена.

Гентский алтарь

У слияния двух рек — Лиса и Шельды — стоит старинный город Гент. На набережных сохранились дома, которым уже перевалило за семьсот лет, древний замок графов фландрских вздымает к сумрачному небу зубцы стен и огромной могучей башни— донжона, где жили и спасались от врагов владетели. И чудится, как много лет назад, вглядываются в даль дозорные с вершины городской башни — беффруа, увенчанной флюгером в виде выкованного из железа позолоченного дракона.

Сейчас Гент — один из городов Бельгии, страны сравнительно молодой, ставшей окончательно независимой в 1830 году. В шору средневековья он был богатейшим городом северной Европы, столицей Фландрии, маленькой, но отважной страны, не раз побеждавшей отборные войска могущественных сопредельных государств. Здесь, в Генте, умели сражаться и умирать за свои права и свободу. Знаменитый колокол сторожевой башни, прозванный «Роландом», созывал громоподобным звоном жителей на защиту города.
Отшумели века. У подножий грозных стен и башен перезваниваются трамваи, бесчисленные разноцветные автомобили с трудом пробираются по узким средневековым улочкам, отблески электрических реклам вздрагивают вечерами на угрюмых, почерневших от времени камнях старых зданий. Но внимательный взгляд и сегодня без труда отыщет в шумном современном городе горделивые памятники минувшего. И среди них — собор святого Бавона, великолепное готическое здание в самом центре города, рядом с беффруа. Не только стройность его стремительно взлетающей к облакам башни, редкостное по красоте кружево сводов привлекают сюда тысячи людей с разных концов земли. В соборе находится прославленный Гентский алтарь, одно из лучших созданий нидерландского Возрождения.

Ян ван Эйк. Гентский алтарь. Музицирующие ангелы, правая внутренняя створка

Ян ван Эйк. Гентский алтарь. Музицирующие ангелы, правая внутренняя створка

Издавна существовал обычай, согласно которому состоятельные горожане заказывали картины, разумеется, на темы из священной истории и дарили их той церкви, которую посещали. Так можно было приобрести популярность у прихожан, тем более что в композицию включались портреты заказчиков-донаторов.
И вот в начале 1430-х годов Иос Фейт, один из богатейших в городе людей и будущий бургомистр Гента, заказал большой складень (картину из трех складывающихся частей) самому знаменитому в ту пору художнику Яну ван Эйку, придворному живописцу герцога Филиппа Доброго. Фландрия тогда входила в состав Бургундского герцогства. Владетели Бургундии охотно признали превосходство фламандской культуры, даже перенесли столицу во фламандский город Лилль. И, разумно считаясь с вольнолюбием гентских горожан, поощряли развитие торговли, ремесел и искусства, расцвет которых способствовал блеску герцогского двора.
Ван Эйк пользовался доверием и расположением герцога, ценившего его талант и разносторонние познания. О жизни художника известно очень мало, история сохранила лишь дату его смерти — 1441 год, несколько фактов биографии. А главное, сохранились его картины. И среди них алтарь в церкви св. Бавона. До сих пор неясно, какую роль сыграл в работе над алтарем старший брат Яна ван Эйка — Губерт. В нашем коротком рассказе не станем касаться этой проблемы, ведь главное — сама живопись триптиха.

Ян ван Эйк. Гентский алтарь. Общий вид при закрытых створках

Ян ван Эйк. Гентский алтарь. Общий вид при закрытых створках

В 1432 году окладень установили в соборе. В будние дни он оставался закрытым, можно было видеть лишь внешние его створки. Изображения на них, написанные нежными оттенками серебристо-коричневых красок, выглядели почти монохромными. Только фигуры донаторов в нижних углах изображены во всем естественном многоцветий, да крылышки ангела в верхней части алтаря переливаются летучими радужными тонами.
Лида донаторов прописаны с суровой фанатичной тщательностью, каждая морщинка изображена с микроскопической точностью, даже жилка на виске старого Фейта, кажется, пульсирует, как живая. Но нет в этом пустой мелочности, дешевой иллюзорности, всегда чуждой большому искусству. Северное Возрождение (в отличие от итальянского) не знало памятников античности, учивших мастеров Флоренции или Рима искать отвлеченный, возвышенный идеал. И ван Эйк писал лишь то, что видел, то, что свойственно именно этому хитрому, мудрому, не слишком доброму и очень уверенному в себе старику, который, преклонив колена, шепчет молитву, вовсе не отрешаясь от земных забот. Под кистью художника мельчайшие черточки обрели строгое достоинство вечной, несуетной жизни. А великолепная яркость одежд, спадающих продуманными, как тончайший орнамент, складками, придает фигурам торжественность навсегда остановившегося праздника.
Ван Эйк и его соотечественники не изучали пластическую анатомию и перспективу, науки, так хорошо известные итальянским живописцам. ‘На севере было меньше знания, больше интуиции, меньше рассудочности, больше чувства. В Гентском алтаре много от готического искусства: оно сказывается и в нарядных сжладках одежд, за которыми трудно угадать живое, объемное тело, и в обрамлении ниш, в которых помещены донаторы. Если в изображении архитектуры собора еще ощутима готика, то в живописи лиц уже Возрождение. Движение времени властно ощутимо в алтаре, соединившем в себе уходящие вкусы с дерзостью нового видения.

Ян ван Эй к. Гентский алтарь. Поющие ангелы, левая внутренняя створка.

Ян ван Эйк. Гентский алтарь. Поющие ангелы, левая внутренняя створка.

Рядам с полнокровной земной реальностью донаторов статуи святых, фигуры архангела Гавриила и девы Марии наверху кажутся почти бесплотными, невесомыми. Архангел приносит Марии весть, что ей суждено стать матерью Иисуса, но в сцене благовещения, право же, нет священного трепета. Архангел, как юный и застенчивый рыцарь, церемонным жестом склоняет лилии перед юной женщиной, смущенно опустившей глаза, — не так уж это далеко от того, что происходило на грешной земле. Тем более, что местом действия служит комната, подобная сотням других комнат в Генте, где стены, пол, утварь материальны и осязаемы. Мягкий отблеск уходящего дня заставляет сиять золотым огнем медный рукомойник в нише, в проеме окна возникает вечереющий город, предзакатное небо с косяком улетающих в бесконечную даль птиц. Вещи одухотворены внимательной и любовной кистью ван Эйка — все драгоценно в этом мире, надо только уметь видеть…
По праздникам алтарь открывали. И в собор, всегда сумраный, как хмурое фламандское небо, врывались краски невиданной прежде яркости. Если итальянское солнце утоляло жажду света и фрески итальянских церквей писались обычно в сдержанных, мягких тонах, то Фландрию природа обделила солнцем и синим небом — потому живопись стремилась подарить этой обычно пасмурной стране неведомую ей праздничность колорита. Недаром именно здесь впервые начали писать маслом, и ван Эйк был, в сущности, первым, кто овладел вполне этой техникой.
Алтарь буквально излучает сияние. Он словно светится изнутри, будто написан не красками, а расплавленными драгоценными камнями, поверх которых рассыпана тончайшая золотая пыль.
Одежды их разнообразны и роскошны, в толпе видны пестрые халаты, чалмы, татарские шапки — и все это не выдумка художника. Такую толпу можно было увидеть на улицах Гента в базарный или праздничный день, множество иностранцев из далеких стран стекалось в богатую фландрскую столицу. В картине ван Эйка нетрудно узнать башни и купола Гента, Брюгге или Дамме, только солнце светит с незнакомой фламандцам яркостью, небо сияет сапфировой синевой. Ван Эйк заставил солнце преобразить его родной пейзаж, устроил редкостный феерический спектакль. Смотрите люди, жители славного города Гента, как великолепен этот мир! — словно говорит художник. Каждый стебелек имеет неповторимый контур, каждый лист бросает особенную тень, и каждая ткань по-своему переливается на солнце… Ван Эйк, не боясь чрезмерной детализации, представлял одну за другой крохотные крупицы бытия в их стройном согласии, слив их в единое ликующее зрелище.
В верхнем ряду, над «Поклонением агнцу», художник написал поющих и играющих на различных музыкальных инструментах ангелов, и чудится, их стройное пение вторит разыгрываемому внизу спектаклю.
Но не так уж все просто в Гентском алтаре. Художник написал Адама и Еву — мифических прародителей человечества. Они входят в сказочный, нарядный мир, неся усталость, скорбь, пыль дальних трудных дорог. За ними густая тьма. Только они до конца реальны здесь, представленные немолодыми, наделенными суровой, неумолимой жизненностью. Их присутствие сразу же придает остальным изображениям нечто призрачное, будто существующее лишь в воображении этих людей.
Впечатление от Гентского алтаря не только велико и радостно. Он восхищает и внушает тревогу, радует и беспокоит. В нем ощутима смена эпох и художественных вкусов, так несоизмерима живая выразительность лиц с бесплотностью тел под одеждой, так много странной задумчивости в прозрачных лицах лукавых ангелов, что поют под звуки органа, так по-мирски нарядны святые, так возвышенно-сосредоточенны некрасивые смертные люди. Неспокойное и неминуемое движение времени, праздник и сомнение, восхищение миром и размышление о нем — это небезразлично и нам — тем, кто живет спустя полтысячелетия после Яна ван Эйка, прославленного фландрского мастера.