Culture and art

Культура и искусство

Рыбченков Борис Федорович

Рыбченков Борис Федорович

Б. Рыбченков. Утро на Садовой. Масло. 1972.

Рыбченков Борис Федорович художник

Меня, влюбленного с детства в цвет, в Москве восхищает многое. В часы пик уличный транспорт столицы напоминает россыпи цветов на огромном лугу. В вечерние часы Москва дарит новое очарование. Какая это прелесть, когда на всю глубину проспекта мелькают рубиновые огоньки! Их трепетное мерцание рождает в душе что-то доброе.
Еще люблю московские липы по весне, только что надевшие свой зеленый наряд. Каким спокойствием веет от их упругих стволов и веток! В такие дни ох как трудно бывает заставить себя уйти с аллеи Ленинградского проспекта даже по неотложным делам.

Б. Рыбченков. Бутырская заставка. Масло. 1934

Б. Рыбченков. Бутырская заставка. Масло. 1934

Примеров того, как прекрасен наш город, не перечесть. Но, любуясь столицей во время работы, я никогда не забываю, что Кремль, и Красная площадь, и многие другие уголки Москвы для миллионов людей нечто большее, нежели только памятники истории. Писать их без восхищения, гордости и высокого мастерства просто невозможно.
Желание писать Москву возникло у меня как нечто само собой разумеющееся, подсказанное жизнью. А было это так. В 1925 году я окончил живописный факультет Высших художественно-технических мастерских, сокращенно называвшихся ВХУТЕМАС, и стал преподавать в школе рисование и черчение. А вот с мастерской дело обстояло сложнее: никак не удавалось снять комнату. И все же выход нашелся, да еще какой блестящий!
Вокруг шумела Москва. Возрождалась столица Советского государства. Сколько света, простора, воздуха! Какое очарование в старинных улицах, переулках, площадях, заставах! Одни их названия чего стоили: Зацепа, Разгуляй, Сивцев Вражек, Божедомка, Кузнецкий мост, Охотный ряд, Маросейка, Солянка, Ордынка, Ходынка, Кремль и Красная площадь! Это же наша история. Пиши, рисуй где хочешь, что пожелаешь, сколько угодно! Вот так моей мастерской стала вся Москва! Я попытался работать, и почти ежедневно, с натуры на московских улицах и площадях.
Москва получалась у меня узнаваемой, даже красивой. Но в то же время какой-то холодноватой, чужой. Вскоре я понял свою ошибку: слишком много внимания уделял архитектуре зданий, отделке деталей, их своеобразию. И за всем этим внешним богатством проглядел главное: не заметил уличного движения, приливов и отливов людских потоков. Растерявшись, кипящую жизнь московских улиц стал изображать несколькими фигурами стаффажа да двумя-тремя машинами, навсегда застывшими у обочины тротуара. Оно и понятно. Нарисовать или написать движение вообще, тем более уличное, с натуры нельзя. Его надо уметь запоминать. Уметь делать на ходу лаконичные штрихи с движущейся натуры. Уметь пользоваться штриховой стенографией как подсобным материалом.

Б. Рыбченков. Зима на Масловке. Масло. 1971.

Б. Рыбченков. Зима на Масловке. Масло. 1971.

Конечно, стало сложнее работать. И в то же время я начал острее, напряженнее наблюдать и запоминать неповторимую жизнь московских улиц, площадей, бульваров. А главное —писать Москву не безотносительно ко времени, а именно сегодняшнюю, сиюминутную. Ведь завтра она в чем-то будет другой. Тем более что ужe стал претворяться в жизнь генеральный план реконструкции Москвы. Новое овладевало нашей жизнью, просилось на холст и бумагу. Более того, требовало и нового художественного воплощения, технического и образного решения, непременного новаторства.
Важно и другое. Пейзаж Москвы, помимо своих художественных достоинств, является еще и живым свидетельством современника, своеобразным документом эпохи. Свидетельством более глубоким и исторически правдивым, чем любой другой. Это художественный образ, в котором с поэтическим откровением, эмоционально раскрывается подспудная глубина сегодняшнего дня столицы.
На мой взгляд, каждое полотно о Москве должно нести в себе поэтический настрой, свою музыкальную тему. Художник обязан знать и любить все то прекрасное, чем одаривает нас жизнь: поэзию, литературу, музыку, философию, историю и многое другое. Знать и самому творить с высокой отдачей для общества.
Говоря о высоком мастерстве, я имею в виду прежде всего тонкий артистизм исполнения и совершенство образа. Живопись и рисунок в данном случае могут оказаться в чем-то недоговоренными, только намеченными, но намеченными так, что добавить к сделанному уже ничего нельзя. Это тот случай, когда говорят об удаче художника: «Написано на одном дыхании». Впрочем, такой метод отнюдь не исключает ни тщательной отработки деталей, ни академически строгой законченности целого. Был бы образ величав и решен по-новому.

Б. Рыбченков.у зала Чайковского. Карандаш. 1941.

Б. Рыбченков.у зала Чайковского. Карандаш. 1941.

Темы московских пейзажей часто возникают у меня от случайно увиденного. По неведомым причинам это «случайное» вдруг или исподволь овладевает воображением и разрастается в тревожащий душу образ. Так бывает, когда приезжаю в новые районы Москвы: Свиблово, Теплый Стан, Ясенево, Орехово-Борисово. При всей отдаленности их от центра столицы в них радуют обилие света и чистого воздуха, близость лесных далей и величавое спокойствие многоэтажных зданий.
В несколько ином ключе рождаются образы былинного прошлого Москвы, такие, как Крутицкий, Коломенский, Царицынский ансамбли, Кремль с его дивными дворцами и соборами, храм Василия Блаженного.
За годы работы над городским пейзажем я обнаружил, что наибольшей выразительности можно добиться, если композицию пейзажа строить не с одной точки, а с двух или трех, с незначительным отклонением от главной. Что это дает? Во-первых, некоторую стереоскопичность, и, во-вторых, пейзаж, сделанный с нескольких точек, выглядит почему-то значительно приближеннее к натуре, правдоподобнее. Парадокс, но это так.
Приступая к работе над пейзажем Москвы в мастерской, прежде всего делаю на бумаге рабочий рисунок в масштабе один к трем или четырем. Не по клеткам, а от руки и на глаз перевожу этот рисунок на холст. Карандашный рисунок на холсте прорисовываю тонкой колонковой кисточкой, жидким ультрамарином. Даю день-два просохнуть, после чего начинаю писать красками. Красок у меня на палитре, кроме цинковых белил и персиковой черной, всего лишь восемь. Это стронциановая желтая, или кадмий желтый средний, и охра светлая, кадмий красный светлый и кобальт фиолетовый светлый, зеленая изумрудная и волконскоит, ультрамарин и кобальт синий средний. И ничего больше. Пишу пастозно, без подмалевка. Красок ничем — ни лаком, ни маслом, ни пиненом (скипидаром) — не разбавляю. Работаю щетинными кистями малых и средних номеров.

Б. Рыбченков. На Красной площади. Масло. 1980.

Б. Рыбченков. На Красной площади. Масло. 1980.

Такой метод работы при грамотном пользовании фабричными красками и холстом позволяет добиваться того, что через сорок-шестьдесят лет полотна смотрятся так, словно они были написаны вчера.
В работе над московскими пейзажами использую не только натурный материал, но и зарисовки, сделанные по памяти, а также заметки на полях альбома о том неуловимом, что даже запомнить не всегда удается. Особенно это помогает, когда пишешь Москву вечернюю или ночную.
Работа над пейзажами Москвы научила меня выдержке и дисциплинированности. Одно дело — писать и рисовать в мастерской или из окна квартиры, другое — на улице, где мимо тебя проходят сотни людей. И многим из них хочется посмотреть, что же у тебя получается. Да и посоветовать, конечно, от доброты душевной. Такая милая забота непрошеных советчиков сковывает, мешает. И все же я заставил себя преодолеть вынужденное смущение. Теперь пишу и рисую так, словно я один на улице.
В работе с натуры вне мастерской случается кое-что и посложнее. Так, весной 1938 года по заданию одного журнала я делал зарисовки на строительстве метрополитена. При проходке под Москвой-рекой так называемого «косого штрека» произошла серьезная авария — обвал породы, прорыв грунта подземными ручьями. Только мужество шахтеров, с бригадой которых работал и я, помогло мне в той сложившейся обстановке сохранить рисунки, да и самому удержаться на высоте. Такое остается в памяти на всю жизнь…
Хочется пожелать моим юным товарищам по искусству, чтобы стремление к подлинному артистизму не переходило в нескромное манерничанье, в так называемую значительную незначительность. Глубоко убежден, что поиски нового нельзя подменять трюкачеством, будь то заумная абстракция или откровенно разудалое кривляние. Вот, дескать, какой изысканный я художник — пишу не так, как все, и не для всех, а только для услаждения самого себя. Такое высокомерие с подлинным творчеством не имеет ничего общего и, конечно же, с ним несовместимо.
Слово «нельзя» я употребляю не в смысле запрета, а как дружеское напутствие ищущей юности. Ведь утверждать новое в искусстве можно, лишь обладая высоким профессионализмом, и к открытию нового надо подходить упорно, шаг за шагом постигая искусство прошлого, чтобы развивать и двигать вперед нашу социалистическую культуру.
Ко всему сказанному могу лишь добавить: чем больше пишу и рисую Москву, тем сильнее растет желание работать еще значительнее, ярче.
У каждого из нас есть дорогие и близкие сердцу места, где ты родился, живешь и работаешь. Увидеть и передать их красоту — одна из благороднейших творческих задач, за решение которой надо приниматься, не откладывая дело на завтра.